19:29 

снова марронье
И тут — Шерлок Холмс. Понимаете? Шерлок Холмс и эктоплазма.
Автор: марронье
Художник: pan KOSHAK
Бета: gingerredwitch
Название: "Шахматы"
Фэндом: ST XI
Рейтинг: R
Пейринг: Кирк/Спок, Кирк/Маккой
Размер: миди, ок. 10500 слов. (64 тыс. символов)
Жанр: modern AU, ромэнс, лёгкий юмор.
Саммари: действие АУ разворачивается в наши дни. Гуляя в парке, Джим Кирк часто видит странного паренька, играющего в шахматы.
Предупреждения: ненормативная лексика, отсылки к поп-культуре.
Дисклеймер: всё принадлежит Парамаунт.

Автор искренне благодарит свою бету gingerredwitch.

Посвящается замечательному pan KOSHAK.


Баннер и восхитительный арт за его авторством.




(кликабельно, при клике можно увидеть всю картинку, она большая)





Бостон, я ненавижу тебя. Новая Англия, как же. Я уже понял: где есть это слово, "Англия", Новая ли Англия, Старая ли Англия, или какая-нибудь Южноафриканская Англия, - ни от чего добра не жди.
Утром в парке Дауэс Айленд необычайно холодно. Я в своих кедах, в лёгком пальто и дурацкой красно-синей шапочке с большим помпоном, купленной за двадцать баксов в "Америкэн Аппарель" только потому, что она показалась мне прикольной на вид, чувствую себя идиотом. Пальцы мёрзнут. Перчатки взять забыл, и распороть зашитые карманы пальто - тоже. Действительно идиот.
Утром в парке Дауэс Айленд необычайно пусто. Ни собачника, ни старушки, ни бородача за пятьдесят, вышедшего на утреннюю пробежку.
Странное это ощущение, как будто я - единственный человек во Вселенной. Маленький грустный человечек в полосатой шапочке, которому, в принципе, честнее всего было бы называть себя полным неудачником.
Звонит из Айовы папа и спрашивает, когда же я, наконец, начну учиться.
Звонит из Калифорнии мама и спрашивает, что нового у папы, неужели он ещё не бросил ту танцовщицу с нарощенной рыжей паклей на голове, и я, конечно же, говорю, мам, ты чего, папа никогда не встречался с танцовщицами, тем более, с нарощенной рыжей паклей на голове, но когда это мама меня слушала, она всегда всё знает про папу лучше и наперёд. Особенно если учесть, что они не виделись уже лет десять, с того момента, как мама решила, что с неё "хватит кухонного рабства", и что она "свободная женщина" и "талантливый юрист", с того момента, когда они развелись и мама уехала к сестре в Калифорнию, а мы с Сэмом и папой остались в Айове.
В телефоне с десяток сообщений, на которые я не хочу отвечать.
Сэм пишет, не волнуйся, Джим, я нашёл тебе работу на случай, если тебя отчислят.
Очень мило с его стороны. Только вот я не хочу, чтобы меня отчислили.
Три непрочитанных - от Кристины. Думаю, вряд ли я узнаю что-то новое. Сначала она сказала "извини, Джим", и только потом я узнал, что она теперь встречается с каким-то тридцатипятилетним разведённым преподавателем с медицинского факультета.
Друзья с медицинского рассказывают, что у этого мужика фамилия Маккой, он полный придурок и читать свои лекции каждый раз приходит с таким видом, как будто и не вылезал из недельного запоя.
Браво, Кристина.
Так вот: Бостон, осень, и я, в скверном настроении, продрогший до костей, гуляю по пустому парку. Рыжие листья липнут к моим кедам, право, похоже, явно не то, к чему у меня есть способности, хочется кофе.
Солнце, чахлое, прячется в сером небе, и кто его разберёт, где оно там.
Я - один маленький невыспавшийся человечек в огромном городе. Вуди Аллен бы снял про меня фильм хоть сейчас. Совершенно точно.
Когда я дохожу до той части парка, где поставили шахматные столы, ну, знаете, такие большие тяжёлые каменные шахматные столы на одной ножке, с шахматными фигурками хрен знает из чего, тоже большими, тяжёлыми и лаковыми, я понимаю, что во всяком случае, я точно не один.
Какой-то парень с неприятным лицом будущего профессора математики и брезгливо поджатыми губами передвигает фигурки, как будто играет сам с собой. Парень во всём чёрно-сером, и вид у него унылый.
Пожимаю плечами, оборачиваюсь и иду назад.
Бостонский ветер бьёт мне в лицо.

Снова звонит мама. Радостно мурлычет в трубку, что приедет сюда числах в десятых ноября. Сообщает, как если бы невзначай, Джимми, зайчик мой, я так соскучилась, я купила тебе свитер от Пола Зилери и галстук от Хэрмонт и Блэйн (которые, думаю я, я никогда не надену, и конечно, мама знает, что я их никогда не надену, и конечно, мама всегда ошибается с размерами).
Ладно, на крайний случай, я всегда могу сказать потом ребятам, что это моя взрослая и опытная тридцати-с-чем-то-летняя подружка, благо выглядит мама всегда шикарно. Правда, с ботоксом и высотой каблуков она перебарщивает и свой настоящий цвет волос уже давно забыла. Папа говорит, что когда-то там, где-то лет двадцать назад она совершенно точно была натуральной блондинкой, иначе в кого бы мне таким быть.
Если она не начнёт своё коронное "Джимми, поцелуй мамулечку", я совру, что меня тянет на женщин постарше. Ну не говорить же Хикару, что ко мне мама, чёрт возьми, приехала.
Кстати, о ней, и о том, что у нас в семье все юристы - несмотря на то, что десять лет назад папа отсудил себе нас с Сэмом, мама считает, что её призвание и область специализации - именно бракоразводные дела.
Решаю весь день готовиться к зачёту у профессора Макфарленда, но готовиться - это такое невыразимо скучное дело, явно не для Джима Кирка. Уже через полчаса безуспешных попыток понять, что за хрень вообще написана в учебнике, я вскакиваю со стула, натягиваю под пальто мятую, зато тёплую толстовку из "Аберкромби-энд-Фитч", не забываю на этот раз прихватить перчатки и иду гулять в компании Флоренс Уэлш, которая надрывается в моих наушниках.
Флоренс Уэлш симпатичная. Рыженькая.
Тот парень с профессорским лицом, как и в прошлый раз, сидит за шахматным столом. Смотрит на чёрного коня перед собой так, как будто он, парень, - судья в каком-нибудь южном штате вроде Джорджии, а конь - ниггер-маньяк-садист, дело которого отягчают каннибализм и серийные убийства.
И знаете, почему-то я спрашиваю его:
- Что ты такой унылый? Ты что, математик?
А он не говорит, шёл бы ты к чёрту, чувак, и не говорит, не твоё дело, чувак, а с каким-то невозможным, пугающим меня спокойствием и не менее пугающей серьёзностью объясняет, нет, он не математик, а астрофизик, как будто это имеет какое-то значение.
- Я тебя уже второй раз здесь вижу, - говорю я ему, - и второй раз за шахматами.
- Да как угодно, - пожимает плечами мрачный парень и передвигает несчастного коня.
Повисает молчание.
Ветер швыряет в меня охапку сухих и грязных, как обёртка от сэндвича, опавших листьев. Воздух туманный, и пахнет он сыростью.
- Я Джим, - чувствуя себя полным идиотом, представляюсь я.
- Чудесно, - цедит он, отставляя с края доски "съеденную" пешку.
- Тебя зовут "Чудесно"?
Кажется, как-то раз Кристина сказала мне, Джим Кирк, чёртов ты язвительный сукин сын, когда-нибудь твой язык заспиртуют и будут показывать в маленькой баночке в анатомическом музее при нашем факультете.
- Я Спок, - он поднимает на меня глаза.
- Странное у тебя имя.
- Это прозвище, - говорит Спок и смотрит на меня так, что мне хочется провалиться под мощёную дорожку, - я уверен, что тебе не захочется называть меня моим полным именем.
- А как тебя на самом деле тогда зовут-то?
- Эрик Морланд Льюис Ливингстон Горовитц третий. Но повторяю, все называют меня Споком.
- Вот чёрт. Теперь я понимаю, почему.
На почти нулевой громкости рыжая Флоренс Уэлш выдыхает мне в ухо, у тебя есть любовь, у тебя есть любовь, у тебя есть любовь, которая нужна, чтобы меня поддержать.
Нихрена подобного, думаю я. Нет у меня никакой любви. Кристина меня бросила, но и с ней ничего такого не было. И с остальными - этой рыжей Гейлой, например, не было с ними ничего такого тоже.
Эрик Морланд Льюис Ливингстон Горовитц третий по прозвищу Спок снова возвращается к своим шахматам, как будто меня здесь нет.
И знаете, я сейчас мог бы мысленно послать этого заносчивого сукиного сына, которого я знаю даже меньше часа, куда подальше, повернуться на пятках так, что когда-то белые подошвы конверсов с визгом чиркнут о камень, и пойти, куда шёл, к задачам по имущественному праву, к паре гигабайт азиатского порно на моём ноутбуке и к Хикару, пока он это азиатское порно не нашёл, но я остаюсь.
Спок непонимающе приподнимает бровь.
Я говорю:
- А знаешь что, давай сыграем.
Эрик-как-его-там Горовитц нехотя соглашается - щурится, будто делает мне одолжение, устало вздыхает.
- Не смотри на меня так, - фыркаю я, - в школе я был чемпионом.
Конечно, я вру, но надо же ему что-то сказать.

Тем вечером проигрываю ему три партии подряд. Парень-астрофизик с кислым взглядом по прозвищу Спок делает такое лицо, почти как подпись "что и требовалось доказать" в школьных задачках по геометрии.
Злой, возвращаюсь домой и помню только то, что, кажется, провожу вечер в компании банки "бадвайзера", сырных чипсов и какой-то части "Трансформеров". Лицо Шаи Ла Баффа - носатое, ушастое, веснушчатое, не спаситель планеты, а мистер Печёная Картошка какой-то. Засыпаю я как-то предательски внезапно, как раз на том моменте, когда Шая Ла Бафф должен был кого-то поцеловать, а вокруг летали куски железа и всякие дымящиеся гайки и в который раз на киноэкране крушилась Америка. Может быть, это даже были не "Трансформеры" и не Ла Бафф.
Просыпаюсь от голоса Хикару. Хикару говорит, надо бы пропылесосить ковёр. Замолкает. Я сонно утыкаюсь лицом в диванную подушку- подушка пахнет сигаретами и ещё не пойми чем. Надо бы пропылесосить ковёр, уже более настойчиво повторяет Хикару.
- Сулу, - зеваю я, - не буду я пылесосить этот чёртов хозяйкин ковёр. Он таким и был, когда мы с тобой сюда въехали.
Ковёр - действительно наследство от хозяйки, грузной чёрной тётки, которая недавно уехала в Юту, к сестре, то ли просто надолго, то ли и вовсе навсегда. С самого начала, когда мы с Сулу наконец решили, что неплохо бы начать снимать квартиру на двоих, с того момента, когда мы после двух недель откладывания денег и штудирования объявлений в Интернете, наконец, сюда въехали, Ковёр стал нашим, как это любят говорить в кино, персональным ночным кошмаром.
Иногда мы даже пытаемся его почистить, но я клянусь, чёрт возьми, он всегда был такой, сальный и неопределённого грязно-зелёного цвета, и хуже ему от того, что я пролил на него кока-колу, или Хикару - пол-бутылки лимонного ликёра, не будет.
Иногда Сулу решает его пропылесосить. Чаще всего это выглядит так: Хикару долго вздыхает, какой Ковёр грязный, и в каком свинарнике мы живём, но ничего не делает сам, явно рассчитывая, что в какой-то момент после его увещеваний меня заест совесть, и я пойду вытаскивать из чулана жёлтого пластмассого монстра. Почему наш с Хикару пылесос празднично жёлтый, я понятия не имею. Хикару считает, это всё потому, что мы с ним два идиота. Так и живём. Мы - жизнью студенческой, Ковёр - какой-то отдельной, инопланетной жизнью. На такой лучше не наступать, сожрёт.
- Надо пропылесосить, - в третий раз повторяет Сулу.
- Хикару, тебе кто-нибудь говорил, какой ты чистоплюй? - я поднимаюсь с дивана, - Так вот, ты Чистоплюй Ленивый. Представители этого вида всё время ноют, какой вокруг срач, но ожидают, что за них уберёт кто-нибудь другой.
Я иду на кухню завтракать.
Хикару листает учебник латыни.
- Ты где был вчера вечером?
- Да так, - пожимаю плечами, - играл в шахматы с каким-то парнем в парке.
- Классно, - без энтузиазма кивает Сулу, и я знаю, он думает, совсем Джим Кирк спятил.
- Мы три дня не ходили на лекции, - Хикару кладёт свою латынь для чайников на край стола.
- Я не ходил. А что тебе мешало, не знаю.
- Я тоже. И всё-таки, может, сходим? Пару у Клэпэма-Ли мы уже пропустили, но сегодня есть ещё что-то у того Пайка.
- Ага, давай изобразим рвение к учёбе, друг мой.
- Слушай, давай хотя бы сделаем вид, что учимся.

На неделю забываю о парке. Так и говорю себе: никаких прогулок по Дауэс Айленду, никакого Фейсбука, никаких девочек и никаких вечеринок. Ущипнув себя перед зеркалом за внезапно возникшую складку на животе, добавляю, никаких сладостей и всего такого. Хикару подсказывает, что неплохо бы было ещё и "никакого нытья о Кристине". Я отвечаю, Хикару, ты когда-нибудь видел, чтобы Джим Кирк ныл, Хикару, твою мать, Джим-чёртов-Кирк никогда не ноет.
Тем не менее, уже через три дня что-то мне подсказывает, что наобещал я себе слишком много. И я говорю, пошло оно всё к чёрту, и, конечно же, проваливаю зачёт у Макфарленда, и даже звоню Кристине, чтобы спросить, не бросил ли её уже этот разведённый хрен, и не хочет ли она переехать ко мне с вещами (Кристина не хочет), а к концу недели мне становится настолько скучно, что я снова гуляю по Дауэс Айленду.
Романтика для тех, кому всё ещё кажутся романтичными такие прогулки.
Иду, курю.
Каменные шахматные столы на одной ножке ещё не успели убрать. Не уберут их, впрочем, думаю, и до самого конца ноября.
Спок кутается в тёмный шарф.
- Привет, - говорю я.
Привет, отвечает он.
- Давай снова сыграем партию, - говорю я.
Спок спрашивает:
- А смысл?
Хочет сказать: "да я знаю, что всё равно ты проиграешь, парень в шапочке, имя которого я даже и не запомнил".
- А не знаю, - говорю я, - соглашайся. Я отыграться хочу.
- Мы играли не на деньги.
- Да ну тебя. Ты совсем шуток не понимаешь?
Он соглашается сыграть, наверное, только ради того, чтобы от меня отделаться.
В этот раз я даже стараюсь немного думать. Но, чёрт возьми, думать о том, куда поставить пешку, - не извращение ли?
Спок хмурится:
- Ты меня удивляешь.
- И чем же я тебя удивляю? - пытаюсь вывести свою ладью из-под удара, а получается хрень какая-то, - сигарету?
- Не курю, спасибо. Скорее не ты, а твоя манера игры. Своей нелогичностью. Ты сразу пытаешься задействовать все фигуры, которые у тебя есть, и сразу теряешь половину.
- Слушай, ты всегда так говоришь?
- Да.
- Ясно всё с тобой.
Озябшими пальцами вытаскиваю из кармана джинсов зажигалку с какой-то полустёртой надписью и пачку сигарет. Чиркаю, ловлю крошечный оранжевый огонёк, закуриваю.
Спок пристально смотрит на меня.
Я выдыхаю сизый дым.
Спок замечает:
- Обычно, в таких случаях говорят "а ты не против, если я закурю?".
- Я похож на хорошо воспитанного парня? - спрашиваю.
Спок поправляет пальцами свою дурацкую чёрную чёлку. Не понимаю, чем он её укладывает: так волосы лежать не могут.
- Честно говоря, нет.
- Правильно.
Снова затягиваюсь. Спок растирает ладони - руки у него широкие, а пальцы наоборот длинные и тонкие, такие, знаете ли, по-девичьи тонкие, и нет, не бывает таких пальцев у нормального человека. Я скорее бы задушил кого-нибудь, чем позволил сделать себе маникюр.
Я спрашиваю:
- А где ты учишься?
- В Массачусетском Технологическом, - коротко отвечает он.
- Понятно. "Я Ненавижу Это Грёбаное Место" и всё такое?
- Почему же. Замечательное место. У меня, кстати, там отец преподаёт, на химическом факультете. А ты учишься в Бостонском, изучаешь что-нибудь вроде юриспруденции, и уже неделю как забросил посещать лекции, если я не ошибаюсь?
- Откуда ты, мать твою, знаешь? - от удивления я чуть было не давлюсь сигаретой.
- Бостон - город студентов и профессоров. На профессора ты не похож. На студента, который погружён в учёбу, тоже. Выглядишь как гуманитарий, который решил, что он гуманитарий от того, что больше ничего не умеет.
- Ты хочешь сказать, я похож на человека, которому совсем нехрен делать?
- Именно это я и хочу сказать. Но пожалуйста, перестань выражаться.
- Шерлок сраный Холмс.
- Я же просил.
- Меня Джим зовут, кстати.
- Глупо думать, что я не запомнил. У меня хорошая память.
Я уже почти проигрываю - может быть, он ставит мне шах, когда я спрашиваю, легко ли учиться в Эм-Ай-Ти, и как у него хватает только времени на шахматы в парке, он ведь не я, он ведь не человек, которому нехрен делать.
Спок говорит:
- Я всё успеваю.
Как же, думаю я, ты всё успеваешь, Эрик-как-его-там Горовитц какой-то там, сейчас сидящий передо мной и корчащий из себя Мистера Конгениальность.
Мистер Конгениальность ставит мне мат.
- Слушай, - говорю я, стараясь сделать вид, что меня совсем ни чуточки не расстроило, что он меня уже в который раз обыгрывает, - пошли пить кофе. Становится холодно.
Спок соглашается - наверное, потому, что нелогично было бы не согласиться. Он же, весь такой правильный, не хочет вот так неправильно простудиться.

В "Старбаксе" в это время всегда шумно. Смеётся какая-то девочка с растрёпанным пучком и зеркалкой в руках. Два парня в зелёных форменных фартуках мешают ореховый сироп в чьём-то Мокка Фраппучино с карамельным. Шуршит колотый лёд, гудит кофеварка, булькает молоко.
У нас со Споком горячий шоколад и кексы, маленькие, золотистые и с ванильным кремом сверху, в котором я успеваю перепачкать себе всю ладонь, как последний придурок.
Спок греет ладони о бумажный стакан. Я слизываю с пальцев приторный белый крем, то ли чтобы его позлить, то ли чёрт знает, зачем.
- Поразительно, - говорит он.
- Что поразительно? - спрашиваю, проглотив шоколад.
Обжигаю себе язык и горло, давлюсь и чуть не выплёвываю на стол. Ох, блядь.
- Твоё отсутствие манер.
- Ну извини, - говорю я, - меня папа воспитывал. А он особенно не заморачивался.
- Это видно.
- Куда там заморачиваться, когда возвращаешься домой в одиннадцать вечера с работы.
Спок хмурится.
И к тому же, говорю я, это "Старбакс", место, где собираются школьницы с облупленным лаком на ногтях и офисные клерки с жёлто-синими от недосыпа лицами, какие, к чёрту, манеры?
Я разглядываю блестящую чёлку Спока. Вопрос, как же, мать его, он укладывает так волосы, всё ещё остаётся для меня непонятным. Может быть, этот Мистер Конгениальность встаёт на час раньше, чтобы просто причесаться. Не знаю. В любом случае, в моё видение студента Эм-Ай-Ти это не укладывается. Я всегда представлял этих математиков-астрофизиков задротами, знаете ли, с линзами очков толщиной с палец и полной коллекцией раскрашенных вручную фигурок из сраного Вархаммера.
Я почти уверен, что Спок не собирает фигурки из Вархаммера.
Мы молчим. Молчим до того момента, как пустеет тарелка с нашими кексами, или до того момента, как разбивается что-то у парней за стойкой.
- Расскажи, - прошу я, - ну, о себе.
В воздухе пахнет кофе, какао-пудрой и чьими-то тяжёлыми духами.
- Не знаю, что-нибудь, что будет мне интересно.
Спок медлит.
Ничего толком я о нём так и не узнаю, потому что он начинает впаривать мне что-то про астрофизику, а я так и сижу, пью свой остывающий шоколад и делаю вид, что всё понимаю.
Линкольновская лаборатория, говорит Спок. Что-то там он делает очень умное в Линкольновской лаборатории.
Это очевидно, говорит Спок.
А я слушаю и улыбаюсь, как идиот, широко так.
К девяти Спок сообщает, что ему, кажется, пора.
Воздух на улице почти искрит, бьёт меня по щекам, врывается в лёгкие, как толпа с утра в подземке в вагон.
Прощаемся: Спок сдержанно кивает, ещё увидимся, я говорю, я немножко подучусь шахматам и в следующий раз его обязательно обыграю, он фыркает.
Гудят машины. Чертыхаясь, бледный и длинный полицейский с закатанными рукавами куртки ставит железный "башмак" на чей-то седан, припаркованный прямо у входа в кондитерскую напротив.
Я терпеть не могу вечерний Бостон.

Вытрясаю по очереди все коробки с хлопьями на нашей маленькой кухне - ничего. Ни-че-го, ничегошеньки, кроме разноцветных магнитиков-букв, которые почему-то стали вкладывать в сраный "Капитан Кранч". Сегодня, похоже, обойдусь без завтрака.

Оказывается, Пайк нас запомнил. Как, я не понимаю - полгода он мог бы видеть нас только, разве что, курящими в коридорах, но никак уж не у себя на лекциях. Хикару говорит, вот так и запомнил.

Вечером, когда я сижу на краю дивана и пытаюсь разобрать, что же сам писал ещё неделю назад в конспектах по теории государства и права, Хикару предлагает, пошли пиво пить. Говорит, у него какие-то новые друзья с медицинского.
Ладно, соглашаюсь я, потому, что пиво в любом из случаев окажется занимательнее теории государства и права, и вообще.
Я скачу по прихожей, натягивая на себя единственный чистый и не очень мятый свитер.
Хикару считает, что я грёбаный тормоз.

Этот Боунз - славный парень. С пива мы непринуждённо переходим на джин с тоником, потом - на джин без тоника, а потом на виски. Потом вечеринка плавно перемещается в нашу с Сулу квартиру. К утру мой желудок исторгает из себя целый сраный Везувий. Пока я блюю в туалете, Хикару запивает свою головную боль уже второй таблеткой алка-зельцера. Слышу из гостиной голос Боунза - он обещает Хикару все возможные варианты медленной смерти и какие-то проблемы с сердцем. Рассказывает что-то про интоксикацию.
- А знаешь ли ты про случай с Лупе Велез? - спрашивает Боунз.
Спазмом сводит желудок и горло.
- Я даже не знаю, кто это такая, Лупе, грёбаная, Велез, - отзывается Хикару.
- Такая киноактриса. Жила, наверное, годы в сороковые, известна, вообще-то, только тем, что один раз решила красиво уйти из жизни, отравившись. Ну и тем, что из этого вышло, понятное дело.
- И что вышло? - слышу чей-то голос.
- А ничего. Сожрала лошадиную дозу снотворного вперемешку с обезболивающим, запила всё это дело коньячком, надела свою любимую кружевную комбинацию и легла на кровать ждать своей красивой и неминуемой смерти. И тут её начало тошнить. Кончилось дело тем, что она добежала до сортира, поскользнулась на собственных рвотных массах, ударилась башкой об унитаз, потеряла сознание и этими самыми рвотными массами захлебнулась.
- Охуительно, - отзывается Хикару, - кто-нибудь, сходите, проверьте, не ударился ли Джим башкой об унитаз, как эта Лупе как её там.
Я продолжаю самозабвенно и громко блевать, чтобы показать, что со мной всё в порядке.
Когда всё внутри у меня, опустошённого, сжимается, кажется, до размера детского кулачка, утираю губы чистым полотенцем, умываюсь ледяной водой и иду на кухню. За столом Боунз пьёт чай. На холодильнике из оранжевых магнитиков-букв "Капитана Кранча" кто-то сложил слово: ОТСОС.
- Я не верю, - говорю я Боунзу, - что тебя так и зовут.
- Вообще-то, - он опустошает чашку, - я Леонард.
- Неплохо звучит, - говорю, - а на каком ты курсе? Что-то я раньше о тебе не слышал.
- Мать твою, - он давится непроглоченным чаем, - вообще-то, я там преподаю.
И знаете, тут я вспоминаю. Сплетни своих знакомых и неотвеченные сообщения Кристины. Это всё - что-то чертовски знакомое.
- Твоя фамилия, - спрашиваю я его, - случаем не Маккой?
- Случаем Маккой.
- Офигенно, доктор. Кажется, мы с вами друг друга знаем. Я бывший Кристины, которая, кажется, ушла к вам.
Не будь я сейчас проблевавшимся, с похмелья и едва живым, я бы, наверное, истерически хохотал или полез бить ему морду. А он смотрит на меня с удивлением и щурится:
- Вот оно как.
- Да, - киваю, - так. Можем подраться прямо здесь.
- Не стоит, - быстро говорит он.
- Вот и познакомились, доктор.

Мама, со свеженарощенными ресницами, цветущая, как Венерина Мухоловка, выпархивает из самолёта в кашемировом пальто и платье "Макс Азрия". От неё пахнет какими-то сладкими духами, настолько сладкими, что у меня кружится голова и почти начинается аллергия.
Мама что-то щебечет про то, как я вырос, какой мой отец козёл, и как я потом, окончив университет, мог бы пойти работать к ней. И снова ни слова о Сэме.
У неё большие планы. Это всё значит, что из своей жизни я выпадаю дня на три - до маминого отлёта.
Она спрашивает, есть ли у меня девушка, и я отвечаю, была - не говорить же, что Кристина ушла от меня к разведённому доктору за тридцать, с которым я очень душевно бухал несколько дней назад. Такая херня как-то не укладывается в мамино понимание довольного жизнью и успешного Джимми с блестящей зачёткой и симпатичной девушкой, одетого в купленный мамой же свитер от Пола Зилери, который ему ничуть не мал, а очень даже в самый раз. Кстати, в мамином понимании меня - я не пью, не курю и не лишился девственности в четырнадцать лет. Такие дела.
И я уже почти решаю три дня выгуливать маму по Бостону, сказать Хикару, что уехал на бурную вечеринку "не просыхая" у какой-нибудь Лесли, сказать всем остальным, что я не буду на лекциях, потому что простудился, а тем, кто увидит меня с мамой, наврать, как и планировал, что это моя новая подружка, но тут мама заявляет, что хочет познакомиться с моими друзьями.
Я говорю, мам, лучше не надо.
Она настаивает.
- Когда? - спрашиваю.
Мама широко улыбается, ну, так же, как я, когда клею девочек на вечеринке. Это семейное.
- Сегодня вечером.

Так и заявляю Хикару:
- Мы в полной заднице.
- Ты хотел сказать, - поправляет он меня, - ты в полной заднице.
- Вообще-то, да. И я, это, прошу помощи.
- Без вариантов, - говорит Сулу.
- Пожа-а-а-алуйста, -я делаю жалобные глаза, - Хикару, пожа-а-алуйста.
- Что ты от меня хочешь?
- Просидеть один вечер в компании меня и моей мамы, вежливо улыбаясь и не нажираясь в стельку.
- Я постараюсь.
- И вот, - говорю я, - нам нужна ещё пара человек.
- Могу позвонить Дженис, - предлагает Хикару.
- Только не Дженис, - прошу его, - не то, чтобы я что-то имею против неё, но только не при моей матери.
Я перебираю в памяти всех, с кем более или менее знаком, когда к Хикару приходит идея.
- Боунз, - предлагает он, - более приличного парня не найдёшь.
- Ты дурак, что ли? - спрашиваю я Сулу, - Боунзу тридцать пять, и он препод.
Хикару пожимает плечами.
- Я почему-то уверен, что твоей маме понравится. Ей вообще должны нравиться... такие.
Полчаса уходит на то, чтобы уговорить Боунза. Доктор Маккой, я вас буду вечно любить, говорю я. Там будут бабы, красивые, твоего возраста, обещает Хикару.
- Ты что, мать твою, несёшь?! - шиплю я ему на ухо.
- Я так, художественно преувеличиваю, чтобы он согласился.
Действительно, художественно преувеличивает: там будет только одна женщина, она будет лет на десять, пусть это и не видно, старше Боунза, и она будет моей матерью. Я уже почти готов ненавидеть Хикару Сулу.
Ворча, Боунз соглашается - скорее потому, что ему нечего делать этим вечером, и он не хочет сидеть дома и проверять курсовые, или что ему там приносят, чем потому, что действительно мне сочувствует.

Мама говорит что-то про Джорджию и южан, хохочет, радуясь собственной шутке, и кокетливо наклоняет голову.
Боунз сглатывает.
- Мам, - говорю я ей на ухо, - прекрати.
- Джимми, - так же тихо отвечает она мне и отпивает глоток своей "Маргариты", - я - красивая одинокая блондинка в возрасте до сорока лет, и все будут хотеть меня, какую бы ахинею я ни несла.
Я готов поспорить как минимум с двумя моментами. Первое - "до сорока лет". Второе - что все будут маму хотеть.
Боунз бросает на меня взгляд, в котором читается "спаси меня, спаси меня, чёртов придурок, спаси меня от своей мамаши!".
Боже, дай мне всё это пережить без особо крупного морального ущерба. В конце концов, это же всё ненадолго.

Мама улетает в середине недели. Из аэропорта Логан, проводив её, я выхожу с радостно бьющейся в голове мыслью "да-а-а-а, блядь". Да, блядь. Да.
Мама оставляет мне три дня, о которых и вспоминать-то стыдно, и, похоже, психотравму у Боунза. Хикару как всегда предлагает напиться, чтобы отметить, я его знаю, ничего нового он не предложит, но я говорю, нет, спасибо, не в настроении.
Он хмурится: на тебя не похоже.
Я отмахиваюсь: устал.
Вырываюсь из своего маленького трёхдневного кошмара и снова иду в Дауэс Айленд, с пластиковым стаканом белого мокка-фраппучино, на котором чёрным маркером написано "Джим", с дёргающимся глазом, недосыпом и отвратительным настроением. Почему-то захотелось именно белого мокка-фраппучино, несмотря на позднюю осень и паршивую погоду, и именно из "Старбакса", да, с этой их кретинской привычкой подписывать стаканы и со всем остальным.
Похоже, теперь знаю, зачем иду - рассчитываю зачем-то найти там Спока.
А он оказывается там же, где и всегда - в серых перчатках и сером же пальто, с учебником какой-то линейной алгебры или чего-то такого в руке, до смешного серьёзный, перед нетронутой шахматной доской, как будто ждёт меня.
- Привет, - говорю я.
Спок кивает.
Я хочу спросить его, откуда, откуда этот Мистер Конгениальность, его мать, знал, что я приду, но не спрашиваю.
Спок закрывает свой учебник.
Конечно, я не практиковался в шахматах, как обещал, да и чёрта с два я заставил бы себя, если бы нашёл время, но Спок позволяет мне выиграть.
Лёд вперемешку с сахарным сиропом, который в Старбаксе называют кофе, уже давно не лезет мне в горло, горчит неприятным холодом на языке, чёрт с ним.
Как будто не веря, что выиграл, в удивлении поднимаю на Спока глаза, как, почему, я, ты, почему я, почему ты.
Он пытается улыбнуться:
- Тебе просто повезло.
И добавляет:
- Джим.

Хикару говорит:
- Джим, ты пытаешься бежать от реальности.
- Куда это я пытаюсь бежать от реальности? - спрашиваю его.
- Не знаю, - фыркает Хикару, - в какие-то ебеня.
Я запускаю в него плюшевым крокодилом, валяющимся в нашей гостиной с незапамятных, доисторических времён. Кажется, это был утешительный приз Хикару в каком-то чемпионате по фехтованию среди студенчества. Не знаю, почему организаторы этого чемпионата в качестве утешительного приза выдавали именно лупоглазого зелёного плюшевого крокодила, но пусть Хикару свой приз получит. Прямо в морду.
- Твою ж, - жалуется он, - больно. И крокодилу неприятно.
- И поделом, - смеюсь я, - так и напрашиваешься, Фрейд ты недоделанный.

Я пью виски с колой, Боунз - с водой, и считает, что я грёбаный извращенец.
- Расскажи о Кристине, - прошу его я, - что у вас там?
Доктор морщится.
- Долгая история? - спрашиваю.
- Дурацкая история, - отвечает он, - мы разошлись.
- А когда я звонил ей недели две-три назад, у вас всё было нормально. Ну, не то чтобы она мне рассказывала в подробностях. Я спросил, Кристина, бросил ли тебя этот хрен, и если да, можешь переезжать ко мне с вещами, и всё такое, а она послала меня нахер.
Боунз то ли фыркает, то ли давится своим виски, кто его разберёт.
- Почему? - я поднимаю на него глаза, - Она что-нибудь учудила? Ты что-нибудь учудил?
- Да нет, - говорит Боунз и почему-то прячет у меня взгляд, - Просто знаешь, это чертовски странно, трахать собственную студентку и при этом ещё пытаться объективно выставлять ей оценки. Чувствуешь себя сразу маньяком-педофилом и строгой тёлкой в очках из порнушки с сюжетом про школу.
- Я смотрю азиатскую порнушку.
- Ты просто не застал. Ты не понимаешь. Восьмидесятые. Девяностые. Немки с большими тогда ещё натуральными сиськами и эти очаровательные наивные сюжеты. Бог мой, Джим, они пытались впихнуть в порно какой-то сюжет.
- О чём ты?
- Я рос в прекрасное время. Тебе не понять. Да я на этом вырос, чёрт возьми.
- На порнофильмах?
- Придурок.
По телевизору в ирландском пабе вместо футбола почему-то показывают выступление Обамы.
У Обамы есть одно большое заблуждение, считает Боунз. Наш президент всё ещё думает, что у Америки есть будущее.
- А я вот думаю, что оно есть, - говорю, - всё будет просто отлично. И Вторую Мировую мы выиграли.
Боунз прикрывает лицо ладонью.
- Вот просто заткнись, а?

Как мы со Споком перестаём играть в шахматы, я даже не замечаю. Наверное, нам просто надоедает. Обычно мы сидим и молчим. Погода всё хуже, и молчать становится гораздо уютнее в каком-то паршивом китайском ресторанчике неподалёку от парка.
Я, предлагаю я Споку, мог бы притащить сюда настольные игры, Монополию там, Скрэббл, или что-нибудь дурацкое вроде "Ктулху-Манчкина".
У нас с Хикару много этого добра сложено под диваном, купленного на случай, если будет скучно, но так и не распечатанного. Скучно нам не бывает почти никогда. Бывает только очень хорошо или совсем паршиво.
Спок отвечает, нет, не нужно, спасибо.
Я смотрю на его руки и краснею, как школьница.
Спок спрашивает, а читал ли я Лавкрафта, и разламывает китайский пирожок с предсказанием судьбы. Я тоже беру один.
- Честно говоря, - мнусь я, - а кто такой этот Лавкрафт, вообще?
- Лавкрафт придумал Ктулху и, соответственно, написал о нём много книг, - терпеливо поясняет Спок.
Моё предсказание сообщает: вашу жизнь ждут коренные перемены.
- Круто. А мне всегда казалось, что Ктулху - это такая хреновина из японского фильма ужасов или чего-то такого.
Бумажку со своим предсказанием Спок, едва заметно сглотнув, комкает и заталкивает куда-то под плошку для соевого соуса, чтобы я не видел.
- Что там тебе обещают? - я улыбаюсь, - Скорую свадьбу? Нобелевскую премию по математике? Или, может быть, пошлёшь всё куда подальше и уедешь в Индию петь мантры, курить благовония и духовно просветляться?
- Спасибо, мне и тут неплохо, - говорит Спок и с убийственной серьёзностью поправляет меня, - а Нобелевской премии по математике не существует. Математика - прикладная дисциплина.
- Ну тебя, - я делаю жалобные глаза, - Скажи!
Спок смущается.

Сэм появляется неожиданно. Сэм появляется в моей-счастливой-жизни-без-брата как раз тогда, когда он мне меньше всего нужен. Я уже и не знаю, где он был всё это время, или хотя бы последние два месяца. Сэм как Тайлер Дёрден из "Бойцовского Клуба": сегодня просыпается в аэропорту О'Хара, а следующим утром - в Ла Гардиа. Житель всей Америки сразу. Мастер всего и ничего одновременно, и честнее будет сказать, мастер страдания хернёй и неоправдания отцовских ожиданий. Таких называют профессиональными дауншифтерами - бросил всё ради того, чтобы менять один штат на другой, зажимать в угол чужих подружек на вечеринках и увольняться с новой разовой работы каждый месяц, потому что она слишком быстро успевает надоесть.
Не знаю я и чем занимается Сэм сейчас.
Из того, что он говорит мне, позвонив, я узнаю только то, что сегодня он приехал в Бостон, соскучился по мне и хочет меня видеть.
Под вечер я пьян настолько, что совершенно точно не доеду до дома.
Сэм звонит Хикару. Хикару отвечает ему, шли бы мы к чёрту, и вообще, он сегодня ночует у какой-то Дейзи и не собирается поднимать свою задницу, чтобы оттащить меня домой.
После того, как отказывают и Нийота, и Гейла, и кто-то ещё, какая-то девочка, не помню, как зовут, но я ей, кажется, нравился, я говорю Сэму, найди у меня в телефоне номер Боунза.
И доктор приезжает, как всегда, отчаянно матерясь, ворча и ругая меня на чём свет стоит. Он совершенно трезвый и от него приятно пахнет мылом и стерильностью.
Только в машине Боунза я вспоминаю, что забыл ключи от квартиры.
- Ох, бля, - говорю.
- Твою мать, - отвечает Маккой, - больше ничего не могу сказать.
Похоже, в этот раз мне придётся ночевать у него.

Удивительно: я ещё даже не протрезвел от всего, выпитого с Сэмом, а мы успеваем уговорить на двоих бутылку джина и какой-то лимонный мерзкий шерри.
Боунз, мокрый и растрёпанный, с полотенцем на бёдрах, выскальзывает из душа. Жалуется, что воду снова отключили, зашёл в душ и тут же вышел, вот такие дела.
Я сочувственно киваю. От выпитого в моих глазах всё распадается на сотни маленьких размытых картинок. Калейдоскоп нашего нездорового образа жизни.
Боунз говорит:
- А у тебя интересно выражена musculus sternocleidomastoideus.
- Чего-чего? - переспрашиваю я и, не удержавшись, неуклюже падаю на его разложенный серый диван.
Боунз проводит ладонью по моей шее, как будто показывает, как будто мне действительно интересно, какой это мой "мускулус" ему так понравился.
- Понятно, - говорю.
Боунз наклоняется и кусает меня за сосок. Запускает свои пальцы куда-то за резинку моих трусов.
Боже, мне глубоко наплевать, думаю я, пока губы Маккоя продолжают троиться перед моими глазами, и пока звон в ушах так подозрительно похож на песенки "Рэйдиохэд".
Влажные мягкие ладони доктора и голос Тома Йорка там, на заднем плане. Поразительно, как сказал бы Спок.

C утра всё тело у меня болит так, как будто весь вчерашний день меня пытали на дыбе, знаете, как на картинках в учебнике по истории средних веков.
Боунз жарит на кухне яичницу с рубленым беконом из большого пластикового пакета и чахлыми помидорами.
Мне хочется снять с себя кожу, вывернуться из неё, содрать вместе с кровью и мясом и остаться таким, обнажённым и кровоточащим.
- Извини, - Боунз прячет от меня взгляд, делая вид, что его очень волнует эта его несчастная подгорелая яичница.
Мне хочется сказать, да пошёл ты, пошёл ты куда подальше, но в горле что-то горчит, а доктор так жалко сутулится, что я говорю:
- Да ничего.
Говорю:
- Это было случайно.
Боунз передаёт мне тарелку с чем-то жёлто-красным и пахнущим перцем и маслом.
- Давай, что ли, забудем?
Я ковыряю вилкой в этом месиве жира, горелой корки и помидоров, превратившихся в томатную пасту, и пытаюсь улыбнуться Маккою.
- Напомнишь мне хоть раз об этом - засуну тебе в задницу твой же скальпель, док.
- Намёк понял, - кивает он.
К полудню мы даже можем об этом шутить. Шутки выходят невесёлые.
- Боунз, - спрашиваю я, - напомни мне, как я хоть лишился девственности-то? Обидно не знать.
Он хмурится.
- Кажется, в позе по-собачьи. А ещё всё это время ты что-то ныл, я так и не понял, что.
- Доктор, - говорю, - вы маньяк-педофил-извращенец, вы знаете это?
И мы нервно смеёмся.

Совершенно разбитый, я не знаю, как добираюсь домой. Может быть, кто-то в подземке даже принял меня за лунатика. Добираюсь я, как во сне, не отвечаю ни на какие вопросы Хикару. Почему-то заталкиваю свои джинсы, футболку и свитер одним комом в стиральную машину, и плевать, и не важно, что они чистые - может, мне просто хочется всё смыть и отмыться самому.
Запираюсь в ванной комнате и часа полтора плещусь в горячей воде, молча глядя в потолок, а потом вылезаю, кутаясь в халат Хикару с рисунком из листочков конопли, и звоню Споку.
- У меня сейчас будет лекция по оптике, - говорит он.
- Прогуляй, - прошу его.
- Лекцию читает профессор из Фрейбургского Университета, - уточняет Спок.
- Я хочу тебя видеть, - почти умоляюще говорю я, - а через неделю к вам ещё какой-нибудь профессор из Европы приедет, и ты пойдёшь к нему.
Это удивительно: Спок соглашается.
Час спустя я прячу от него взгляд, сидя в "Коста Кофе" рядом с моим домом, а между нами на столе дымится фарфоровый чайничек с зелёным чаем.
- Что-то случилось, - констатирует Спок.
Его проницательность меня пугает.
- Ничего не случилось, - вру я, - я просто соскучился.
- Хорошо, - говорит он, - сделаем вид, что тебе все поверили, Джим.
- Сделаем, мистер Горовитц.
- Не называй меня так, - Спок щурится.
- Не буду.
Может быть, это обязательно должно было произойти: в какой-то дурацкий неловкий момент то ли Спок берёт меня за руку, то ли я беру его за руку, и я улыбаюсь, и он улыбается, своей робкой и скованной улыбкой.
Чай остывает.

Хикару в одних трусах и красно-белых полосатых носках сидит на полу. Ковёр весь сплошь усеян листками бумаги: вырванные тетрадные страницы с конспектами лекций, копии задач по праву из чьего-то учебника и счета, счета. За квартиру. За Интернет. За всю ту херню, которую мы с Хикару когда-либо покупали в кредит - тот жёлтый пылесос, и что-то, кажется, с тех времён, когда я случайно сломал старую, оставшуюся от хозяйки, кровать в своей комнате, пока развлекался с кем-то из подружек Кристины. Тогда пришлось срочно вытащить Сулу в Икеа, и купили мы какой-то инопланетный агрегат на колёсиках и с таким количеством острых углов, что прыгая на него или слезая с него, за всё это время я успел рассадить себе колени раз пять.
- Не время для генеральной уборки, - говорю, - её, кажется, весной делают.
Хикару хмурится.
- Надо как-то со всем этим разобраться, - сообщает он, указывая мне рукой на распечатки.
- Меня не ебут твои проблемы, - отвечаю я.
- Это наши общие проблемы.
- И похуй.

Пару раз случайно сталкиваюсь с Боунзом - в коридоре, когда я надеваю шапку и спешу встретиться со Споком, и у входа в университетскую библиотеку, в окружении каких-то куриц с медицинского, которым он что-то втирает с суровым выражением лица. Прячу взгляд и делаю вид, что не знаю, что это за мужик с мешками под глазами, и что это не он меня трахнул на своём диване.

Хикару, как это сказать, возвращается к истокам - учится говорить по-японски слова "привет" и "бля" и готовить национальную жратву.
Суши с чахлым лососем из супермаркета грустно гнездятся перед нами с Боунзом на деревянной прямоугольной подставочке. Рядом не менее грустно высится горка васаби из тюбика и имбиря, такого же чахло-розового, как лосось.
Из комьев риса, облепленных икрой летучей рыбы, вытекает сыр Филадельфия.
Хикару считает, это клёво, что он, наконец-то, научился готовить.
Боунз рассказывает о рыбьих паразитах, которые погибают только при термообработке, и ест взглядом мои колени.
Я делаю вид, что мне очень интересно листать "Плэйбой" и слушать о паразитах.
Хикару уходит на кухню доставать приготовленное мороженое с зелёным чаем, и о Боже, Иисус на велике, я не собираюсь это жрать ни при каких условиях.
Боунз облизывает губы.
- Даже не думай, - предупреждаю его, - сколько студенток тебе сегодня отсасывали?
- Кто он? - вдруг спрашивает Боунз.
- Он?
- Или она.
- Да с чего ты взял, что у меня кто-то есть? - возмущаюсь я.
- Просто, - Боунз подталкивает краем палочки для еды зелёный комок васаби и спешно убирает взгляд с моих коленок, - похоже на то. А я в таких вещах разбираюсь.
- Да пошёл ты.
- Мне просто интересно.
- Никого нет.
- Ой ли?
- Совсем. Никого.
С кухни слышен грохот. Похоже, Хикару разбил тарелку.
- Долго будешь играть в молчанку?
- Никого у меня нет, говорю же.
- Врёшь.
- Ладно, - сдаюсь я.
- И так кто же он?
- Парень из Эм-Ай-Ти.
- Малолетний задрот, значит, - констатирует Боунз.
У меня руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Спок думает, что злиться - это непродуктивно. Но вот что он бы подумал о том, что я только что сказал Боунзу, что чуть ли с ним не встречаюсь - чёрт его знает.
- Твоё какое дело?
Боунз вздыхает.
- Готов поспорить, - едко улыбаюсь я, - ты сейчас чуть слюной не захлебнулся.
Он будто бы в шутку отмахивается от меня.

- В чём, твою мать, дело? - именно об этом спрашивает меня Боунз, застёгивая куртку.
Он спрашивает меня, в чём, чёрт возьми, дело. Ох ты ж блядь.
- Кажется, - напоминаю я, - ты уходить собирался.
- Мне повторить вопрос? - Боунз пристально смотрит мне в глаза. Я щурюсь, как будто где-то в Италии и без солнечных очков.
- Док, - говорю я.
- Весь внимание.
И тут меня несёт.
- Тебе тридцать шесть или тридцать сколько-то лет, а претензии у тебя, как у старшеклассницы. Я сочувствую твоим студентам: учиться у такого закомплексованного мудака, как ты. Наверное, вымещаешь на них всю свою обиду на жизнь и недоёб. Вымещай и дальше, а от меня отвали.
Что удивительно, он даже не злится.
Он делает скучающую рожу и кривит губы:
- Ты всё сказал?
- Да.
- Не знал, что задрот из Эм-Ай-Ти мог так плохо на тебя повлиять.
Боунз закрывает дверь.
- Ну и вали ты, - говорю я ему в след, - нахер.
На кухне Хикару моет тарелки.

У Спока дома, вернее, дома у его родителей, как уточняет он, всё белое и бежевое и безукоризненной чистоты, не то что у меня. На наш ковёр я боюсь наступать потому, что он проглотит меня и сжуёт, как та хреновина в "Звёздных Войнах", в которую свалился мужик с кастрюлей на голове, кажется, Боба Фетт, или как его там, а здесь на пол - потому, что этот чёртов пол в сто раз чище, чем я сам. Даже в гостиной у Спока как в лаборатории, и очень пусто - никаких стопок захватанных журналов, никаких пустых коробочек из-под дисков с фильмами, которые всё собираешься посмотреть, пока они модные, но забываешь, только какие-то дипломы и сертификаты на стене, награды на полках и пара фотографий рядом. На фотографиях папаша Спока на каких-то неебических научных конференциях в каких-то годах.
Одна, кажется, из выпускного альбома, на ней Спок носатый, как Говард Воловитц из Теории Большого Взрыва.
- А родители твои где? - спрашиваю я.
- Уехали, - отвечает он, - неделю их точно не будет.
Классно, бормочу я, и оглядываюсь. Боунз бы поморщился: чисто, как будто бы убирались после того, как проститутку зарезали.
- У тебя дома, - говорю, - точно есть маньяк. Только маньяк может поддерживать всё в таком порядке.
- К маме это определение вполне применимо, - соглашается Спок.
Еврейская мамочка. Нетрудно было догадаться, думаю я.
- Расскажи что-нибудь. Давай посмотрим фильм. Не знаю. Что обычно делают, когда дома гость.
Спок в недоумении приподнимает бровь.
- Впрочем, ладно, мистер Конгениальность, - вздыхаю я, - я не хочу смотреть записи лекций этого твоего Стивена Хокинга в семьдесят каком-то году. Или что-то такое.
- У меня нет записей лекций Стивена Хокинга.
- Тем более, я не хочу смотреть фильм про грёбаный космический метеорит, летящий на землю, и про то, что мы все умрём. Или про грёбаную чёрную дыру.
Спок пытается улыбнуться.
- Так что давай просто поболтаем, что ли?
Весь вечер мы проводим за разговорами - точнее, то я молчу, а Спок обстоятельно рассказывает мне о чём-то, что произошло недавно в Массачусетском Технологическом, или о чём-то, что он, Спок, недавно прочитал, то он молчит, а я, краснея, запинаясь, пересыпая свою речь "бля" и "нахрен", выпаливаю ему все свои нехитрые истории.
- Уже поздно, - сообщает Спок с отсутствующим видом. Не то, чтобы он намекает, уже поздно, Джим, и тебе пора бы сваливать. Он вообще не умеет намекать, нет, просто говорит, уже поздно, и трёт пальцем переносицу.
- Я не хочу идти домой, - говорю.
Спок долго молчит. Не спрашивает, почему.
- В конце-то концов, - предлагаю я, - если ты не очень против, я мог бы остаться на ночь.
Спок едва заметно приподнимает бровь в лёгком недоумении.
- Так делают, - быстро добавлю я.
Часы с молочно-белым циферблатом под стать всему в комнате тикают на стене, тик, мать его, так.
- Я не возражаю, - наконец говорит Спок. И прячет взгляд.
Я предлагаю, мы можем фильм посмотреть, какой-нибудь хороший фильм.
- Что ты понимаешь под хорошим фильмом? - уточняет Спок.
Не знаю, говорю, наверное, "Пипец", или "Мгла", мне там концовка понравилась.
Спок усмехается.
С полчаса мы ищем в торрентах Романа Полански. С пол-ночи скачиваются "Девятые Врата", и когда я вижу, что не скачались они даже на половину, я говорю, Спок, а может, ну его нахрен, этого Полански, и Спок говорит, у меня есть документальный фильм о Вудстоке шестьдесят девятого.
- Не знал, что ты увлекаешься всяким старьём, - ухмыляюсь я.
- Представь себе, некоторые могут интересоваться чем-то кроме поп-культуры.
- А чем, - спрашиваю я его, - стайка немытых волосатых хиппи лучше фэнбоев "Бэтмена"?
Спок не объясняет. Наверное, в чём-то это выше его логики.
Заглядываю в медиатеку на его "Макбуке".
- Не надо, - говорит Спок, - как ты говоришь, мне нравится всякое старьё.
Отдельный плэйлист под Ярдбёрдз, отдельный - под всё с Джеффом Беком, под Боба Дилана и под Дженис Джоплин.
- Бог ты мой, - присвистываю я, - я думал, что ты увлекаешься просто старьём, а не таким говном мамонта.
- Дженис Джоплин не говно, - поправляет меня Спок.
- Ну не знаю, - говорю, - может быть, не была когда-то.
Проматываю дальше. Замечаю, ты извращенец, только извращенец может слушать Роджера, мать его, Уотерса, и Пинк, мать их, Флойд.
Спок смотрит на меня, как на больного ребёнка.
- Пойми меня правильно, друг, - смеюсь я, - мне всегда казалось, что любители классического рока - извращенцы.
Спок картинно фыркает в ответ.
- Да ну тебя, - говорю.
Наконец, я нахожу "Смитс". Смотрю на Спока, тот одобрительно кивает. Включаю "Королева мертва".
Морисси. Хорошее дело.
К четырём утра, как раз на середине той документалки о Вудстоке, мы засыпаем прямо на идеального цвета кофе с молоком диване мистера и миссис Горовитц.
Спок, сквозь сон бормочу я и тянусь, чтобы взять его за руку, ты меня домой пригласил.
- М-м? - не открывая глаз, спрашивает он.
- Это ж поразительно.
- И?
- Ты мог бы пригласить своих друзей. Из Эм-Ай-Ти.
- Они утомляют, - Спок утыкается лицом в подушку.
- А я?
- А с тобой не скучно. Спи уже.

Утром я просыпаюсь один; у меня затекла спина и неприятно кислит во рту. На кухне Спок, уже в белой чистой рубашке, идиотской вязаной жилеточке, причёсанный, сидит за стопкой учебников. Рядом дымится огромная кружка с чёрным кофе - вероятно, без сахара.
Как спал, спрашивает меня Спок, и я, конечно, отвечаю, спасибо, неплохо.
- Как насчёт завтрака? - спрашиваю я его в ответ.
Спок неопределённо хмыкает и продолжает всматриваться в свой учебник.
- Всё есть в холодильнике. Я не хочу есть.
- Ты вообще ничего не ешь, - говорю, - смотри, какой ты тощий.
- Это плохо? - он не отрывается от своей физики.
- Ну, как сказать. Для окружающих. Вот сегодня я весь в синяках, потому, что завалился на что-то, вернее, на кого-то очень костлявого во сне. Или вот только представь себе: я нажираюсь на вечеринке, а ты на своём остром, как хрен знает что, плече тащишь меня домой, что со мной будет?
- А кто тебе вообще сказал, что я собираюсь идти с тобой на вечеринку?
- Какой ты вредный, Спок. Я уже составляю план нашей крепкой мужской дружбы на 20 лет вперёд.
- Я не вредный, - говорит он, - я логичный.
Так и сидим - я, заварив себе чай, болтаю ногами на стуле, а Спок с сосредоточенным лицом делает пометки на страницах карандашом.
- В следующий раз, - обещаю я, - придёшь в гости ко мне. Будем пить самбуку и слушать Клаксонс, а не Морисси.

- У нас есть три варианта, как выпить эту хрень, в общем-то, - говорю я Споку.
На столе перед нами две бутылки с логотипом "Инферно". Свою комнату и гостиную я даже немного прибрал, пусть чёртов плюшевый крокодил Хикару и слегка торчит из-под дивана, а самого Хикару отправил к Боунзу, и мне всё равно, что с ним будет делать этот извращенец. Похоже, он в любом случае ладит с Маккоем лучше, чем я.
- Можем просто ледяную, можем поджечь, как Б-52, а можно с молоком, но не смешивая.
- Как насчёт классической alla mosca? - спрашивает Спок.
- Это ещё что такое?
- С тремя кофейными зёрнами.
- Пробовал, - говорю, - гадость. Их ещё потом разгрызать надо.
Не собираюсь же я признаваться Споку, что кофе у меня на кухне только растворимый, и на вкус он как кошачья моча. Самбука с растворимым кофе. Оригинально, что.
Самбука ледяная, или, во всяком случае, достаточно холодная, что уж там. Разливаю её по стаканам; к счастью, в гостиной почти темно, и разводы на них, которые остаются всякий раз, стоит мне помыть посуду в доме, Спок не видит.
Включаю "Клаксонз" - кажется, "Золотые руины" или что-то такое. Спок отпивает из стакана и морщится. Я перекатываю на языке вкус аниса. Не то чтобы я любил анис, да и когда был маленьким, анисовые палочки (боже, какая гадость!) терпеть не мог, но самбука - это хорошее дело.
- Не нравится? - спрашиваю я.
Спок медлит с ответом.
- Скорее, непривычно.
Ну конечно. Не признается же он мне, что не умеет пить, нет, ни за что не признается. Упрямый ушастый еврей.
В кармане моего дурацкого полосатого кардигана, грёбаного воспоминания о Клаксонз и ню-рейве из старших классов, лежит пакет с марихуаной. В лучших традициях этого самого ню-рейва. Какая, в конце-то концов, вечеринка без марихуаны?
Я нащупываю пакет - он едва шелестит под моими пальцами.
К тому моменту, когда я шепчу ему, Спок, смотри, что у меня есть, я уже опрокидываю в себя третий стакан, а Спок пьёт медленно, как будто заставляет себя.
- Нет, - говорит он.
- Да, - говорю я.
- Нет, - повторяет Спок, - нет-нет-нет.
И смешно выставляет ладони в протестующем жесте. От Спока пахнет спиртом. Это так непривычно: обычно он пахнет кофе, мятным мылом, пачками новой белой бумаги и чем-то сладким.
- Ми-м-истер Го-о-оровитц, - тяну я дурашливым голосом, - да вы никак пьяны.
- Не менее, чем вы, мистер Кирк, - шутливо отмахивается он.
Я наливаю Споку ещё. Он глотает, почти давится терпкой пахучей жидкостью, жмурит глаза, так, что мне хочется сказать, несчастный ребёнок, и сунуть его головой под ледяной душ, но я этого делать не буду.
Альбом "Клаксонз" заканчивается, и "Клаксонз" сменяются "Кинкс". Мне никогда не нравился голос Джейми Хинса, но что ж, Джейми Хинс сегодня поёт нашу маленькую домашнюю пьянку.
- Травку? - спрашиваю я Спока.
Он снова твердит, нет, ёрзает на диване, зачем-то встаёт, и, не удержавшись, чуть не падает на меня.
- Твою ж мать, - вырывается у меня, когда я перехватываю его за руки.
Спок дышит на меня анисом.
Не могу, не могу отогнать дурацкие непрошенные мысли. Стараюсь думать о Боунзе, Боунзе и его влажных руках, Боунзе в костюме, который ему не идёт, Боунзе в очках, спрашивающем, что же вы хотите, чтобы я вам поставил, молодой человек, а ведь, наверное, он должен так спрашивать, но не получается. Перед глазами пальцы Спока, длинные и сухие, а Спок вырывается из моей хватки и неуклюже валится на диван.
- Знал бы, - говорю я, - не давал бы тебе столько пить.
Спок быстро-быстро, сбивающимся голосом, объясняет мне что-то то ли про телескопы, то ли про ускорение свободного падения на Марсе.
Я всё ещё думаю о его пальцах. Второй раз за вечер успеваю мысленно обрадоваться, что у меня хватило ума потушить свет - щёки у меня сейчас предательски красные, а еще - у меня не менее предательски встаёт.
- Три тысячи, - сообщает со своего края дивана Спок.
- Тихо там.
- Три тысячи семьсот одиннадцать метров на секунду в квадрате, - не унимается он.
Я вливаю в себя остатки самбуки.
Спок пытается отправить меня тощей ногой в космический полёт, но тут же решает, это не дело, и логично было бы соорудить для меня простейшую пусковую установку.
- Слушай, друг, - говорю, - ты охренел.
Спок пытается произвести расчёты.
- Так не пойдёт, - добавляю я, - вам, физикам, нельзя нажираться.
Сгрести его в охапку - дело плёвое. Спок лёгкий, немногим тяжелее моих бывших. Спок влажно выдыхает мне в шею, и я в очередной раз чувствую, как же чертовски жмут мне эти джинсы, пока пытаюсь донести его до ванной или хотя бы до спальни.
Спок говорит куда-то мне в воротник футболки, физика, это очень важно.
Из моих перепутанных мыслей очевидно только одно: вот протрезвею, и буду дрочить в ванной. Уныло.
Понимаю, что дрочить в ванной мне не придётся, я именно тогда, когда, кажется, то ли спотыкаюсь обо что-то, то ли не удерживаю Спока на своих руках и пьяным мешком валюсь на пол, а Спок, со своими костлявыми коленками, что-то недовольно бормоча, на меня.
"Весело у нас тут" - последнее, о чём я успеваю подумать, а потом всё перед глазами то розовеет, то зеленеет, и под конец становится абсолютно чёрным. Такое со мной бывает.

Утро я встречаю в своей постели - как я туда дополз, понятия не имею. Нещадно болит голова. Во рту пересохло, в висках гудит так, как будто в моей черепной коробке даёт гаражный концерт группа, играющая трэш-металл, самая настоящая, с бородатым придурочным вокалистом, и гитаристом со всеми руками, забитыми татуировками с сатаной, сиськами и расчленёнкой, да и к тому же, кажется, что у этой группы пока ещё саунд-чек. Знаете, как там, Мэрилин Мэнсон говорил, что утром с похмелья он обычно хочет, чтобы поскорее наступил конец света. Мне пофиг на Мэнсона и на то, что он на своих концертах кур потрошит и напяливает на себя латексные чулки, но мысль о конце света кажется мне, чёрт возьми, дельной.
С трудом разлепляю глаза.
На меня сочувственно смотрит Спок. Я сглатываю.
Он молчит.
- Скажи что-нибудь, - прошу я и сам удивляюсь, какой же у меня сейчас хриплый голос.
Спок продолжает молчать, как будто не знает, что мне говорить.
- Эй.
Сквозь занавески мне режет глаза солнечный луч, и я морщусь.
Паршиво-то как. Никогда, никогда в моей жизни ещё ни одно похмельное утро не оканчивалось ничем хорошим, я серьёзно. Вот и сейчас на секунду мне становится страшно, что эта вчерашняя неуклюжая пьянка сегодня обернётся для меня дурацким извиняющимся "было неплохо, но" и "ты хороший парень, Джим, извини". Разве что, из уст Спока "ты хороший парень" как-то совершенно не звучит. Не верю, что он когда-нибудь сказал бы такую хрень.
- Спок.
- Да?
И о чём ты его собираешься спрашивать, едко интересуется у меня мой внутренний голос. Мой внутренний голос, оказывается, больше всего похож на одного моего знакомого тридцати с гаком лет алкаша-преподавателя медицины, и от этого ещё паршивее. О том и собираюсь спрашивать, затыкаю я его. О том и собираюсь.
- Мы переспали?
Потрясающе, Джим.
- Нет, - медлит Спок и добавляет, - нет, я почти уверен, что мы не переспали.
- Насколько ты уверен?
- На девяносто семь процентов. У меня хорошая память.
- Охуительно, - отвечаю я, - если не учитывать, что пьян ты был до беспамятства.
Спок, весь чистенький и даже одетый, но с побелевшими губами, пытается мне улыбнуться. Обычно, когда я улыбался так Кристине, она говорила, ты такой хороший, Джим, и ерошила пальцами мои волосы. Спок с утра прилизанный, макушка у него блестит от геля для волос, такое и портить жалко.
- Залезай на кровать, - говорю.
- Это не то, о чём я думаю? - мнётся Спок.
- А о чём, чёрт возьми, ты думаешь?
Он потупляет взгляд в пол.
- Залезай.
- Джим, я...
- Ты.
Я, ты, мы, придурочный доктор Маккой, или миссис Бувье с лестничной площадки с этим её жирным котом Пебблзом, которого я однажды летом снимал с дерева во дворе, - в общем-то, наплевать.
Спок ложится рядом со мной. Он тёплый, и ресницы у него тёмные, и глаза тоже тёмные, такие же.
А я... что ж, а я в который раз молчу, как полный идиот, то ли боясь испортить момент, то ли не зная, что говорить, да и что, впрочем, делать.
Утыкаюсь носом Споку в плечо.
Так мы и лежим, пока не возвращается Хикару. Хикару шумит в прихожей, скидывает грязные жёлтые "Тимберленды" с громким стуком, идёт через всю квартиру, видимо, в сотый раз споткнувшись о кривой порог на кухне, судя по тому, как смачно он успевает выругаться на ходу, чтобы поставить чай.
Джим, зовёт меня Хикару, Джим, растуды твою мать, ты где?
А я молчу. За стеной едва слышно пыхтит чайник. Мне хорошо и здесь, со Споком, и он рассеянно прикасается к моей щеке пальцами, а я закрываю глаза.
Хикару, отвечаю, это твою мать растуды и туды, а я, чёрт возьми, сегодня очень занят.
Спок вздыхает.
- Что? - спрашиваю я его.
- Это так мило, - говорит он.

Сулу говорит, я, конечно, понимаю, что ты завёл себе нового, кхм, бойфренда, и даже типа рад за тебя, но неужели тебе так сложно помириться с Боунзом.
Я отвечаю, твою ж мать, Хикару, мы не дети, чтобы с ним мириться, а он тем более не ребёнок, и вообще, какого хрена.
Сулу трёт порез от бритвы на щеке. Зачем он бреется, я искренне не понимаю: всё равно борода у него не растёт.
И вообще, говорю, Спок не мой бойфренд.
- А то, - хмыкает Сулу.
- Хикару, - я хватаюсь за горячий тост и, отдёрнув руку, дую на обожжённые пальцы, - захочет он с нами общаться после всей этой хуйни, сам позвонит. Или придёт.


Окончание в комментариях.

@темы: Фанфикшен, Спок, Леонард Г. Маккой, Джеймс Т. Кирк, XI фильм

Комментарии
2011-04-16 в 19:30 

снова марронье
И тут — Шерлок Холмс. Понимаете? Шерлок Холмс и эктоплазма.
Окончание

2012-03-19 в 15:20 

класс! Оно прекрасно! Спасибо :squeeze:

URL
2012-03-19 в 15:51 

снова марронье
И тут — Шерлок Холмс. Понимаете? Шерлок Холмс и эктоплазма.
Гость,
Вам спасибо! :)

2012-10-16 в 19:54 

-tafa
Мы сами стали теми парнями.
Какая прелесть))) Очень понравилось, хотя Маккоя жалко - какой-то он неприкаянный тут, и невезучий.

2012-10-16 в 20:02 

снова марронье
И тут — Шерлок Холмс. Понимаете? Шерлок Холмс и эктоплазма.
-tafa,
Большое спасибо и за фидбэк и за то, что прочитали! :heart:
Помню, когда мы обсуждали этот текст с художником, мы предполагали, что где-то в сиквеле Маккой найдет себе друзей и собутыльников. Как раз в лице Чехова и Скотти.))

2012-10-16 в 20:28 

-tafa
Мы сами стали теми парнями.
Это хорошо))) Доктор тут такой хороший, несмотря ни на что))

2014-02-19 в 19:12 

снежный король
привет, принцесса!
Спасибо вам! Спок такой трогательный.

   

Star Trek. Фантворчество.

главная